Всем привет! Сегодня мне хочется рассказать о нашем фестивале "Дети - наш сегодняшний день", который проходит ежегодно в с. Архангельском вот уже в течении 11 лет. Вначале он задумывался как чисто бардовский фестиваль. Но через год мы решили, что бардовских фестивалей много, и все они за одно лицо. Быть одним из них - не перспективно. Чтобы быть интересным, надо иметь своё лицо. И мы решили, что нашим лицом будет социальная направленность фестиваля, и не просто социальная, а узконаправленность на проблемы детей и молодёжи. И ещё изначально наш фестиваль посвящался памяти Анатолия Александровича Панасицкого, педагога-новатора, поэта. Барда.
Анатолий Панасицкий один из первых ещё в СССР создал приют для беспризорных детей, причём тогда, когда эта проблема ещё не признавалась на государственном уровне. Ему много пришлось пережить. Он скитался с детьми по заброшенным хуторам под Ставрополем и турбазам в лесах краснодарского края. Потом при смене власти его пригласили к нам в Архангельское и выделили ему заброшенное здание больницы, которое он с детьми восстановил. Потом его опять начали травить, потому что он не молчал, видя как разворовываются деньги, предназначенные для детей. В 1995 году он попал в заложники в Будённовской больнице. Когда дети узнали, что он в заложниках, ночью сбежали из приюта и пешком из с. Архангельского пошли в Будённовск освобождать его. Анатолий умер от инфаркта 1998.
Я работала с этим человеком и знаю, что он достоин памяти. И одна из задач фестиваля - сохранение памяти об Анатолии Панасицком и его опыте работы с детьми, оказавшимися в трудной жизненной ситуации. А цель фестиваля - привлечение внимания к проблемам детей и молодёжи. Я приглашаю всех на наш фестиваль.
У нас новости о слёте добровольцев в Архызе. Этот слёт проходит ежегодно. Я езжу туда со своими подшефными детьми. В этом году нас было восемь человек, четверо парней, три девочки и я. Мальчишки проходили мастер-класс по горному туризму, ходили в поход на два дня с ночёвкой в горах. Испытание они выдержали с честью, трудностей не испугались даже самые маленькие, которым 12 лет. Девочки проходили обучение на тренингах по правам детей, по толерантности, по добровольчеству. Я занималась на тренинге, который вела Маргарет из Канады. У неё свой добровольческий центр. Она делилась опытом, как создать добровольческий центр. я сделала для себя открытие, оно заключалось в словах Маргарет: "К созданию добровольческого центра надо подходить как к своему делу". Раньше я считала, что добровольцы - это только бесплатная работа для других людей. Оказалось, это не так. Мы обязаны думать как и на чём заработать, чтобы были свои собственные средства. После слёта я теперь думаю как начать создавать свой
добровольческий центр. База у нас есть, это своё здание. Идей несколько. Соберу команду и решим вместе чем заняться.
Седьмая книга «Где поёт душа» - это поэтический сборник, посвящённый моему 50-летнему юбилею. Из него я представлю вашему вниманию только венок сонетов.
1.
Который день и год я на перроне,
И трогается в путь не мой экспресс,
А в поезде в моём, моём вагоне
Всё не находится свободных мест.
Я изучила бытие перрона,
Открыла мир без масок и прикрас,
И научилась ждать у перегона,
И твёрдо верить, что придёт мой час.
Обиды не держу на целый свет,
Что мест свободных для меня всё нет,
В несовершенстве мир не обвиняю,
И помолившись на свою звезду,
Я к кассе снова первая приду.
И может быть, билет достану к маю.
2
И, может быть, билет достану к маю,
И после зим я поспешу раздеться,
Умчусь туда, где по песку шагает
Последний, беззаботный день из детства.
Он так лучист! И теплый ветер с моря
Растрепанную прядь со лба откинет.
И все во мне еще ни с чем не спорит,
Еще ничто затравленно не стынет.
И ночь еще не опустила тень
На тот последний беззаботный день,
Но тьма уж где-то рядом, на подходе.
И ночь, и холод, сомнений рой,
Которые потом сжились со мной.
Что делать? Так устроено в природе.
3
Что делать? Так устроено в природе.
Вновь отсверкала всполохами осень.
А кто-то опаленный крылья сбросил,
И так, бескрылый, в серых буднях бродит.
Придавленный всесильным тяготеньем,
Он ждет, когда По-Щучьему веленью
Опавшим листиком к ногам удача ляжет,
А кто-то, между прочим, в спину скажет:
Чудак - поэт! Плывет по воле волн.
Как без руля в бескрайнем море челн,
Как желтый лист, подхваченный ветрами.
Кто знает, где пристанище найдет?!
И что ему милей: покой, полет?
Не мы ведь управляем небесами.
4
Не мы ведь управляем небесами.
Но мы вольны и в дружбе, и в любви.
Вы ждали у дверей меня часами,
Учили, мол, цветов с корней не рви.
Чинили туфли, бусы мне дарили,
И были самым верным из мужчин,
То вдруг, как школьницу меня корили,
Казалось бы, без видимых причин.
И я в обиде оборвала нить.
Кто дружбу обучал меня хранить?!
Вы научили лишь не рвать цветы.
Я не успела большее познать.
О, если бы смогли меня позвать
И мне б сказать: «Довольно суеты!»
5.
И мне б сказать: «Довольно суеты!»,
Оставь свои желанья и влеченья.
Но вновь молю до самоотреченья,
Чтоб пред очами появился ты.
Тот, кто наполнил существо волненьем,
В душе так хрупок нежности росток.
Очаровательный твой русый завиток
Пусть доведет до умопомраченья.
Я буду бредить долгими ночами,
И плакать до утра под образами,
Терзая сердце бедное до боли.
Все ж смею я молиться о тебе.
Все знаю. И покорна я судьбе.
Давно для нас расписаны все роли.
6
Давно для нас расписаны все роли.
Вельможи, как и сотни лет назад -
(Стеклянные, бесцветные глаза) -
Чванливы, пустомельны и безвольны.
Чиновник так же падок до страстей,
Мошенничество любит всех мастей,
Гулянье, карты, взятки дороженье.
На службе только видимость служенья.
Народ - он что ж? Живет он сам собой,
Как огурцы, солит в рассол густой
Радетелей народной светлой доли.
Устав ходить к вельможе на поклон,
Стремится в храм, и знает точно он,
Что будет все согласно Божьей воле.
7
Что будет все согласно Божьей воле,
Младенцем не впитала с молоком.
О, Господи! Теперь прошу о том:
Открой мне путь к иной земной юдоли.
Не мало прошагала по земле.
Церквей чужих я знала тяготенье,
Но все ж свершилось главное сраженье
За право не остаться на золе.
Я имени не знала, но молилась,
И ты, О Господи, являл свою мне милость.
Ты посылал мне свет во царство тьмы.
Ты говорил со мной в зеленом Храме,
Открыл мне истину, судьбу кровавой драмы,
Что изменить ее не в силах мы.
8
Что изменить ее не в силах мы,
Заставить нить судьбы не сложно виться?
А у черты шутливо удивиться,
Что жизнь легко прошла, без маяты.
А на часах, когда одни ноли,
На новый год наворожить бы счастья,
Чтоб жизнь текла в его счастливой власти,
Чтоб дни в обнимку с радостью пошли.
И хоть бы день один, один бы час
Прожить легко кому-нибудь из нас,
С утра подобно птице встрепенуться,
Взлететь, запеть, как надлежит творцу,
Но мы заблудшие, и не спешим к Отцу.
Творцам – творить, рабам под гнетом гнуться.
9
Творцам – творить, рабам под гнетом гнуться.
А кто из нас свободен на земле?
А волен кто из рабства возвернуться,
Добыть живой огонь в кромешной мгле?
Бредем, унылые, исполнены терпенья.
Наш мир таков, и правит миром мгла.
И от того так скорбны песнопенья –
Наш факел затушить она смогла.
Желающим зажечь, кричим: «Не тронь!»,
Нам легче плакать, чем хранить огонь,
Чем свету вдохновенно улыбнуться.
Боимся мы: накличет тот беду.
И позволяем бесам дуть в дуду.
А князю мира кровью захлебнуться.
10
А князю мира кровью захлебнуться,
Поэту ж хочется уснуть и не проснуться.
Ведь жить в стране такой и срам, и стыд.
И молит он себе чуму иль СПИД.
Жестокой драме нет пока конца.
Дворцы взрываются, дома и школы рушат…
И некому остановить слепца,
Что сапогами топчет наши души.
А страх, как эпидемия чумы.
Она сперва детей косою косит.
Знать, мало дарим им своей любви.
Вот потому их по больницам носим.
А мир еще вестей кровавых просит.
Он был всегда помешан на крови.
11
Он был всегда помешан на крови,
Интригах, кознях, гонках по перрону.
Не растолкал, не растоптал – не уловил
Момент. И вот уже другой на троне.
А поезд счастья призрачно-лукав.
И вроде тянешь поручень упрямо,
Попал в «СВ», ты этого так ждал!
Один в купе, с комфортом едешь «прямо».
И за удачу выпил, захмелел.
Проснулся – глядь, а ты уж не у дел.
В поезд счастья – только наважденье.
А тот, кто вовсе не спешил попасть,
Он говорил, что можем мы пропасть.
Мы, грешники, стремимся к разрушенью.
12
Мы, грешники, стремимся к разрушенью.
Я помню…полночь…телефон…звонок…
Ты говорил…признанья…восхищенья,
А не кричал, что тоже одинок…
И снова тишина трещит сомненьем,
Как средь зимы проснувшийся сверчок…
Понять бы замысел предназначенья,
Но он для понимания высок.
Удобно нам? Увы… И странно так…
Цена по одиночке нам – пятак!
Живем в угоду чьему-то веленью.
О, если б знал ты, милый мальчик мой,
Как нужно мне содружество с тобой.
Но в наших душах сила сотворенья.
13
Но в наших душах сила сотворенья.
От рабства к духу творчества взойти!
О, мирозданья тайные пути,
Которые до нашего прозренья?
К высотам, где сердца любви полны
И глубоко дыханье и волненье…
Мы были б одинаково вольны.
Лишь равные к другим полны почтенья.
Зачем нам зависть – камень в огороде?!
Что на камнях души такой уродит?
Лишь пустота. Зови иль не зови…
Отдай – воздастся! Все придет назад!
О том не тайно сквозь века гласят
Законы сохранения любви.
14
Законы сохранения любви!
И мирозданье, и прозрения высоты!
В какие, право, дебри завели?!
А нужен то один! Что рядом! Кто-то.
Чтоб после всех мирских сует под вечер
Твои продрогшие, опущенные плечи
С любовью обняли. И ты, уткнувшись носом
В родную грудь, забыла б про вопросы
И все проблемы мира не важны,
Когда мы хоть кому-нибудь нужны!
Когда есть тот, кто примет, не уронит
Хрустальный шар души.
Мечтаю ночью, при огнях, в тиши…
Который день и год я на перроне?!
15
Который день и год я на перроне?!
И, может быть, билет достану к маю.
Что делать? Так устроено в природе:
Не мы ведь управляем небесами.
И мне б сказать: «Довольно суеты.
Давно для нас расписаны все роли.
И будет все согласно божьей воле,
И изменить ее не в силах мы».
Творцам – творить, рабам под гнетом гнуться,
А князю мира кровью захлебнуться,
Он был всегда помешан на крови.
Мы, грешные, стремимся к разрушенью,
Но в наших душах сила сотворенья,
Законов сохранения любви.
«Буденовский крест» - это книга, которую читают на всех континентах. Мне приходили отзывы из Израиля, Канады, Бельгии, и даже Австралии. А причина в том, что рассказывает она о событиях в Будённовске 1995г., когда банда террористов захватила в заложники около трёх тысяч мирных жителей города и его окрестностей. Это доказывает истину о том, что Сопереживание, Сострадание живо.
Я приведу здесь маленький отрывок из книги. Последний дополненный вариант «Будённовского креста» можно найти в Интернете в библиотеке Машкова, на сайте русской общины в Израиле, на сайте г.Будённовска.
БУДЕННОВСКИЙ КРЕСТ
НИКТО НЕ МОГ ДАЖЕ ПОДУМАТЬ…
Шестьдесят с лишним лет прошло с тех пор, как закончилась последняя война. Несколько поколений россиян, родившихся в мирное время, даже подумать не могли, что однажды война придет прямо к порогу их дома. Если наша армия уже в семидесятые годы была заражена инфекцией разложения, за исключением разве что элитных частей, а в восьмидесятые перестала быть боеспособной, то что говорить про мирных граждан. Кто готовил нас к нападению бандитов среди белого дня? Кто учил нас выживать без еды и воды? Кто подготавливал нашу психику к ужасам расправы над беззащитными женщинами и детьми? И кто из нас до 1995 года мог представить, как глубоко безразлична для нашей власти наша судьба? Все это мы вынуждены были познавать уже когда окунули нас с головой в водоворот событий, и мы, как щенки, которых бросили в воду, утопая, барахтались и выплывали, как могли.
Десять лет прошло с тех страшных июньских дней. Сколько страстей отбурлило за эти годы?! Что-то унесла река времени, что–то отболело и осело на дно души, но есть такие раны, которые не заживают. Боль лишь притупилась. И стоит слегка коснуться их, боль оживает с новой силой.
Спустя десять лет многое видится по-другому, и многие из нас даже готовы простить тех, кто повинен в наших бедах. Есть такое в российской душе – махнуть рукой на недругов, мол, Бог им судья. Особенно если в недруги попало собственное правительство. Ну что ж, может, и пора простить и отпустить боль, по крайней мере, стоит попробовать.
Но прежде так хочется, наконец, знать, кто же те недруги. Чеченцы? Милиция? Военные? Краевая власть? Федеральные спецслужбы? Министры? Депутаты? Черномырдин? Ельцин? Американцы?.. Вопросов у буденовцев много, и на них за десять лет так никто и не сумел дать ответ. Ничего не понявшие, исстрадавшиеся люди и спустя десятилетие клянут всех подряд и думают только об одном: как забыть июньский кошмар. Но мы, те, кто рядом, кто ежедневно видит страдания близких людей, имеем ли мы право - забывать? Нет!
Память должна жить! Память о тех, кто навсегда остался лежать на городских улицах, в окровавленных коридорах и лифтовых шахтах расстрелянной больницы, кто остался жить с незаживающей раной, в городе Святого Креста, распятом за чужие грехи.
Память о Буденновске должна остаться, как осталась память о Бресте, первым принявшем удар фашистских захватчиков. Буденновск стал «Брестом» в новой войне, в войне против общепланетного Зла, в войне, у которой нет линии фронта, нет тыла. Передний край сражения повсюду: на каждой улице, в каждом доме, в каждой душе. И покой нам только снится…
ГДЕ БЕДА БЕРЕТ СВОЕ НАЧАЛО?
Есть в природе закон, объясняющий почему происходит то или иное событие, закон о причинах и следствии. А в Библии говорится: «…и воздам каждому из вас по делам вашим».
«За все платить придется в этом мире» – этот стих пришел однажды мне, человеку еще не познавшему веру, и стал для меня открытием. С тех пор множество раз убеждалась, что платим мы за всё и вся. За корысть, зависть, злобу получаем душевную маяту, за доброту, милосердие, щедрость – душевный покой. А бывает, одни своими страданиями оплачивают жизнь, успех и счастье множества других.
За что же заплатил Буденновск?
Чтобы это понять, нам надо заглянуть назад и вниз по лестнице времени, пролистать историю войн, отыскать истоки терроризма, понять причины пренебрежительного отношения власти к собственному народу, к самой главной ценности – Жизни, и к жизни человека в частности. Но не думайте, что сейчас, в этой книге, вы прочитаете готовые ответы, такие ответы, которые предстанут истиной для вас. Вашу истину вы должны найти сами. А я могу представить вашему вниманию только свои размышления. Вы можете принять к сведению, можете со мной согласиться, поверить мне, а можете начать свои поиски.
У каждого города, как и у человека, своя судьба. Счастливая или трагическая, незаметная или яркая. Нашему городу по велению рока испокон веков суждено время от времени переживать страшные потрясения, весть о которых разносится по всему миру. Обитатели нашего города, как в глубокой древности, так и ныне, испытывают на себе действие мощных злых сил. Зло не всегда исходит извне. Оно живет и внутри, и совершает свои черные дела в те моменты, когда мы, ослабев, теряем бдительность.
Снова птица ночи прокричала.
Силы зла она сейчас разбудит,
И пойдут они гулять по людям,
Зарождая в душах тьмы начало.
Где от крика разум не проснется,
Там наивность растворяет двери,
Под «овечьей шкурой» тьма вольется
В наши души, полные доверья.
Ты твердишь: «Как много злобы в душах!
Где она берет свое начало?»
Помнишь? Птица ночи прокричала…
Так за что же заплатил Буденновск? На мой взгляд, за то, что вовремя не услышали мы тревожный крик «птицы ночи», за то, что мы, рядовые горожане, как обычно слишком доверились «батюшке царю», надеясь, что нас защитят наши «защитники отечества». Поплатились мы и за то, что допустили в свои души посланников тьмы. Наша Судьба слита с Судьбой города, роковой Судьбой нашего города, которую можно проследить, если внимательно всмотреться в страницы истории, вслушаться в голоса времен. Все, что случалось и случается с нами - это наш Крест, и нести его нам и нашему Городу, лучше, если с достоинством и смирением. И тогда, возможно, мы заслужим в награду МИР и ЛЮБОВЬ…
С ЧЕГО ВСЕ НАЧАЛОСЬ
«А В БУДЕННОВСКЕ СТРЕЛЯЮТ!»
Тот день, 14 июня 1995 года, был с самого утра жарким. Работая в огороде, я пыталась понять, отчего на душе неспокойно. К полудню палящее солнце загнало меня в дом, но уснуть, как обычно я делала в самую жару, не смогла. Беспокойно себя вел и годовалый сын. С трудом укачав ребенка, я взялась просматривать старые рукописи, пытаясь выбрать стихи для книги, готовящейся к изданию. Обычно работа с бумагами меня успокаивала. Но не в тот раз. Так и не сумев сосредоточиться, я отложила рукописи и взялась готовить обед. Но и тут меня ждала неудача. Сначала я обрезала палец, когда чистила картошку, потом, задумавшись над сковородкой, сожгла лук, и, в конце концов, еще и борщ оказался пересоленным.
После трех часов дня я вновь вышла во двор. Раньше обычного с работы вернулся муж, и в то время, когда он, присев на лавочку во дворе, рассказывал, почему его отпустили с работы, резко открылась калитка, и во дворе показались мои родители. В первую очередь мне бросился в глаза их изможденный вид. Они буквально валились с ног.
- Вы откуда такие измученные? – спросила я.
- Мы к вам прямо с дачи пешком пришли. В городе война.
- Какая война? Что это вы придумали?
- Да ничего мы не придумали! – Мать от обиды повысила голос.- Мы стояли на остановке, ждали автобус, чтобы домой уехать. Он пришел переполненный. Люди все перепуганные, плачут. Сказали нам, чтоб мы в город не ездили. Там стреляют. Банда чеченцев напала на город. Ну, мы и пошли к вам пешком. Правда, попутная машина от Орловки нас немного подвезла.
Я завела уставших стариков в дом, напоила, предложила поесть, а сама ринулась на трассу. Ведь в городе остались сын и младший брат с семьей. Мне не терпелось узнать, что с ними. Но на перекрестке стояла милицейская машина, и находящиеся около нее милиционеры велели мне вернуться домой:
- В город вас все равно не пустят, все въезды перекрыты.
Делать было нечего, я вернулась. Но на утро вновь помчалась в город. На этот раз сами милиционеры подвезли меня до улицы Кочубея. Идя по улице Ставропольской в сторону милиции, я то и дело встречала дома с пробитыми окнами, исцарапанными стенами. Далее по улице Пушкинской встретились несколько сгоревших машин. Дом детского творчества пугал чернотой оконных проемов и обгоревшей крышей. Пробитые пулей ворота медвытрезвителя и засохшая лужица крови рядом кричали о случившейся на этом месте трагедии.
Сын, брат и племянницы не пострадали, а вот жена брата оказалась в заложниках. Долгие шесть суток, без пищи и воды провела она вместе с другими жертвами захвата в расстрелянной больнице. А мы все это время дежурили то около захваченной больницы, то у телевизора в ожидании новостей.
Я не была свидетелем нападения, и чтобы понять, как все происходило, начала с воспоминаний тех, кто видел своими глазами, кто стал непосредственным участником буденовской трагедии. У меня не было какой-то системы отбора. Собирала материал по крупицам на улицах города, останавливала случайных прохожих, стучалась во дворы знакомых и незнакомых земляков. Героями книги стали те люди, которых, как говорится, мне Бог послал. По их рассказам постепенно передо мной предстала общая картина. В этой главе я представляю вам то, что рассказали очевидцы.
КСТАТИ! ПРИВЕДУ СВИДЕТЕЛЬСТВО О ТОМ,
ОТКУДА ВЗЯЛИСЬ МАШИНЫ С БОЕВИКАМИ.
« Один из главных вопросов, связанных с ситуацией в Буденновске: каким образом могли оказаться дудаевские боевики на Ставрополье?
Боевики въехали на территорию приграничья скрытно, степными дорогами. Подчеркну, что сотрудники Нефтекумского и Степновского РОВД, Федеральной службы безопасности этих районов неоднократно высказывали озабоченность по поводу стасорокакилометровой символически прикрытой границы с Дагестаном. Этот участок контролируется работниками двух стационарных КПМов, которые легко обойти с любой стороны, что и случилось 14 июня. Рассказывает очевидец – чабан АО «Нефтекумское» А.:
- В 9 часов 30 минут КамАЗы, крытые тентами, вышли по проселочным дорогам из бурунов Дагестана к трассе Каспийск – Георгиевск. В кабинах сидели пассажиры в камуфляжной форме с косынками на головах. Сопровождали грузовики милицейские «Жигули». Выбравшись на асфальт, машины взяли курс на Нефтекумск…».
(Материал из газеты «Ставропольская правда» 16. 06 1995г.)
ПЕРВЫЕ ЖЕРТВЫ
Еще в 1999 году, собирая материал для книги «Встречи в дороге», я имела разговор с главой города Н.А. Ляшенко. Он тогда рассказывал, как произошло нападение. Чтобы оживить воспоминания, я встретилась с Николаем Андреевичем еще раз, так как он был в самой гуще событий, и вот что он рассказал о том, с чего все началось.
«Началось все с того, что в 11 часов 40 минут мне сообщили: мимо Покойненского поста ГАИ проследовали три военных крытых КамАЗа в сопровождении милицейской машины без номеров. Сделать досмотр военные в машинах не позволили, сказали, что везут «груз- 200» на Ростов. Я высказал недоумение: «Какой «груз – 200»!? На улице жара под 50 градусов!» - и приказал догнать и досмотреть. Потом снова звоню в дежурку, спрашиваю: «Досмотрели?». Говорят, что нет, не позволили. На Прасковейском посту их остановили, блокировали, как положено по инструкции при неподчинении, и направили в отдел. «А где они?» – спрашиваю. «Да вот, - говорят, уже к отделу подъезжают». Я отдал распоряжение дежурному закрыть дежурную часть и держать наготове оружие. На обед я не поехал, чувство какое-то было беспокойное».
А дальше события развивались так. При повороте с улицы Кочубея последний «КамАЗ» остановился. Якобы диз. топливо кончилось. Из него прозвучали первые выстрелы по машине ГАИ, блокирующей колонну с хвоста. Рассказывает дедушка Лены Куриловой:
«Я в это время с трактором во дворе возился. Слышу – стрельба. Выглядываю через забор, а там, в метрах пяти от угла, машина ГАИ расстрелянная, и мужчина лежит в крови. Один «КамАЗ» с крытым кузовом проехал мимо моего забора в сторону милиции, другой остался стоять на углу. Из него высыпали мужчины в камуфляжной форме с бородами, с автоматами в руках и пошли вдоль улицы по обеим сторонам, часть в сторону ул. Кочубея, в часть в сторону милиции. По ул. Ставропольской, между улицами Интернациональной и им. П-Примы, им навстречу попалась военная машина «Урал». Они начали стрелять. Видимо, в тот момент они ранили мою внучку, Курилову Лену, которую мы перед обедом послали за хлебом. Когда боевики прошли, раненую Лену принес армянский мальчик. Потом мы узнали, что в больнице она умерла».
Я узнала фамилию и нашла, где живет тот армянский мальчик. Зовут его Вадим Будогян. Живет он по улице Ставропольской. Как раз около его дома была ранена Лена Курилова. Вадиму было тогда шестнадцать лет, и вел он себя, как подобает сильному человеку. Несмотря на продолжающуюся стрельбу, вопреки мольбам родных не выходить на улицу, Вадим не оставил раненую девочку в одиночестве истекать кровью. Мне было бы приятно пожать его руку, руку настоящего мужчины, каких не так много в нашей современной жизни, но не застала его дома. Он так старался, спешил помочь раненой девочке. Расспросив заложников и работников больницы, я выяснила, как умирала Лена.
Это случилось в больнице. Из приемного покоя Лену сразу отправили в хирургию. Операция началась без промедления. Девочка была без сознания. На операционный стол она попала уже в состоянии клинической смерти. Но хирург все же попытался спасти Лену, хотя ее ранение было не совместимо с жизнью, ее жизнь уже была не в его руках…
Книга «Ванькины кренделя» посвящена моим родителям, их военному детству. Небольшой по объёму сборник состоит из нескольких коротких рассказов, предназначенных для детей старшего и среднего школьного возраста. Поскольку родители мои родились в разных краях, много скитались по стране, то место действия рассказов происходит то на Ангаре, то на Украине, а то на северном Кавказе. Представлю вам один из рассказов.
Дом на острове.
Ангара, расхитительница Байкальских вод, чистая, бурлящая, шириной в некоторых местах до километра, в двухстах километрах от райцентра Братска, разбивается на два рукава большим островом. Был некогда остров безлюдным и диким. Позже поселились на нём чалдоны, стали застраивать свободный берег срубами. За деревней тянулась полоска земли, отвоёванная у леса и занятая огородами под картошку – основной продукт сибиряков. Леса на острове не много, и хозяйничает охотничья артель.
Дом Сергея Демидовича Хлыстова стоял в середине деревни и выделялся своей основательностью. В деревне говорили, что с этого дома началась деревня Мока. До прихода советской власти напротив дома стоял огромный деревянный крест, а на нём красовалась медная бляха с надписью: «Старшина первой статьи Хлыстов Михаил Григорьевич». Он, Михаил, и был основателем деревни, и крест по казачьему закону установил в месте, откуда начиналось поселение, и сруб первый на острове он поставил.
Уж тот это дом иль не тот, Сергей Демидович точно не знал, но бляха с креста схоронена в нём, под подоконником. Не все в семье об этом знали, только дед, отец и старший сын. Властям о схроне не докладывали. Не любит советская власть тех, кто хранит память о прежней жизни до них. Раньше в деревне Мока все носили фамилию Хлыстовых. Заведено было так: девок замуж отдавали на берег, а жен брали из поселенцев на берегу, либо местных, «раскосых».
К чему эти воспоминания о родичах в голову лезли, Сергей не знал, но отогнать их не мог. Махал вёслами, задумавшись, и не заметил, что волна по борту пошла. Ещё одна, повыше перекинула лодку. Окунулся в ледяную воду и в миг отрезвел, а ведь перед отплытием они со сватом здорово поддали. Сергей барахтался, но река словно скручивала его по рукам и ногам, ватник намок, и стал тянуть на дно… Всё было против него.
- Серёга! – голос Михаила где-то невдалеке на мгновение вырвал Сергея из водяного плена…
Сибирские дома внутри были все похожи. Русская печь делила избу на две части: одна вроде кухни, другая большая, светлая, с полатями вдоль стен, с большим столом и образами в углу. Русская печь, как положено очагу, в семье священное и любимое место, отводилось старикам и детям.
Маленькая Клаша с сестрёнкой Марусей, играя в догонялки вокруг печки, разлила горшок с топлёным молоком, за что мать наказала обеих. Марусю поставила в угол, а Клашу отправила на печь. Но наказание сестёр не успокоило. Выждав момент, когда мать вышла в сенцы, Клаша кинула в Марусю сушёным грибом. Маруся в ответ запустила в Клашу деревянной ложкой. Та, уворачиваясь, оскользнулась и свалилась с печи.
А внизу лежал камень, которым мать грела воду, накаляя его в печи.
Истошный рёв Клаши согнал в избу всех взрослых. Дед Демид подхватил внучку на руки, чистым полотенцем зажал рваную рану на детском подбородке. Дядька Степан, брат Клашиного отца, носился с тряпицей, смоченной в самогоне, но дед отмахивался от него, не давая прижигать рану и так ревевшей во весь голос внучке.
- Клаша, ты вроде маленькая, а кровищи у тебя, как у нашего бычка, - пытался шуткой отвлечь внучку от боли, но девочка ещё долго всхлипывала, и так на руках у деда и уснула.
- Прасковья, постели на полатях, я положу её.
Прасковья кинула на широкую лавку медвежью шкуру, свернув её валиком в изголовье. Дед осторожно опустил на постель посапывающую Клашу и укрыл ее своим тулупом.
- Прасковья, ты печь-то затапливай, выстыла изба.
- Да, да, сейчас растоплю. Серёга скоро должен с работы возвернуться.
- Ну что вы порешили, на берег переезжать будете?
- Да, тять. Серёге тяжело каждый день через реку на работу добираться. А мне страсть как не хочется уезжать. Тять, а ты попить чего хочешь. Есть молоко, квас клюквенный. А может самогоночки налить.
- Давай квасу. От молочка у меня живот пучит. А самогонку пить - вроде не праздник нынче… а как же избу? Кому оставите. Али разберёте и с собой повезёте.
- Нет. С собой не повезём. У Степана Гошка жениться собирается. Ему и оставим. А Сереге начальство жилье обещали дать, ЛЗО пятистенки для своих ставит.
- И то правильно. Ты Серёге скажи, как приедет, пусть до Степана зайдёт, мне с ними обоими поговорить надо.
- Хорошо, тять, скажу.
Проводив свёкра за ворота, Прасковья с тоской оглядела дом. Прикрывая ставни, погладила деревянные кружева.. В груди защемило. Всем нутром ощутила она, тяжело будет расставаться с обжитым местом. Кто им там, на берегу, поставит такие ворота, большие, крепкие, как открываешь, ни одна досточка не шевельнётся, не скрипнет. Сами на вид тяжёлые, а ходят на петлях легко. Сверху над воротами козырёк, это чтобы дерево изнутри не мокло и не гнило.
Прасковья вспомнила, что хотела новые половицы на лавки застелить и направилась в амбар. Там хранились шкуры, свёртки нового домотканого полотна, льняные кудели, новые рубахи, сшитые к Рождеству. Она взяла половицы, кинула их на плечо и пошла в погреб, набрала на ужин квашеной капусты да грибов солёных – печёной картошке добавок.
В избе раненая Клаша уже проснулась. Маруся сделала ей из тряпиц куклу, и малышка, что-то мурлыкая себе под нос, качала её, как недавно её качал дед.
Темнело. Вот уж все лодки вернулись на остров, только Серёги да свата Михаила не было. Прасковья стояла на берегу Ангары, всматриваясь в мутную пелену над рекой. Сваха Степанида тоже приковыляла.
- Что ж тебе с больными ногами на печи не сидится.
- Да то ж, что и тебе со здоровыми. Слышь, Прасковья, видать наши мужики на пару загуляли.
С Ангары дур колючий от мелких ледяных брызг сентябрьский ветер. Каждая капля, что льдинка, обжигала встревоженные лица женщин, но те вроде и не замечали этой жгучей колкости, смотрели и смотрели в даль.
- Смотри, Прасковья, никак плывут!
Лодка вынырнула из тумана неожиданно и через несколько минут врезалась носом в прибрежную гальку. Михаил стал тащить что-то тяжёлое со дна лодки.
- Эй, бабы, что стоите, помогите!
- Боже ж ты мой! Серёга! – запричитала Прасковья.
- Не вой! Не помер он. Живой! – Грубо выругался Михаил, - тащите шибче. Волной лодку опрокинуло. Хорошо я рядом плыл, багром его зацепил и выволок из воды.
Сергей в застывшей одежде очнулся, но ноги едва волочил. В избе его раздели и уложили на полати.
- Давай первачу стакан, быстро, командовал Михаил.
Прасковья достала четверть с самогоном и сунула свату.
- Дура. В стакан налей, выпить ему надо. А потом растереть всего.
Около бредившего Сергея Прасковья просидела до утра. Неделю провалялся в жару, а потом поднялся, как ни в чём ни бывало. Всё-таки сибиряки народ крепкий.
Прасковья больше не жалела дом на острове. Муж-то был дороже.
О том, как жили родители на острове и почему переехали на берег, рассказала Клаше мать, когда та подросла. А сама Клаша из той жизни на острове запомнила только Деда Демида да его большие ласковые руки.
